epoxyde: (long shadow)

Периодически вспывает в голове странная мысль. Мы все знаем, что грибы кордицепсы паразитируют на муравьях, превращая последних в носителей и субстрат. Это длится уже миллионы лет, судя по находкам ископаемых остатков муравьев с признаками заражения грибом. Сама по себе такая длинная история не представляет ничего удивительного. Гриб нашел идеального хозяина и зацепился в природе.

Интересна проблема, поставленная другим боком, другая сторона куба Неккера, так скажем. Почему за многие десятки миллионов лет муравьи так и не выработали сколько-нибудь адекватного решения проблемы заражения грибом. Другими словами, если грибу выгоден муравей, то чем же гриб выгоден муравью?

Никак не могу для себя найти решения этого вопроса. И вообще, не могу найти ответа на вопрос, чем же паразит выгоден хозяину, хотя, если посмотреть по сторонам, паразиты встречаются повсеместно. Вряд ли этот факт можно игнорировать и списывать на хорошую приспосбляемость паразитов. Где-то должен быть профит и для хозяина. Но вот где?

epoxyde: (long shadow)
Если мы вспомним, что вендская фауна – это, прежде всего, оригинальный план строения, то в отношении к вопросу о происхождении членистоногих возникает интересное предположение.
Вендобионты – это животные (несомненно), уже многоклеточные и при этом достаточно высокоорганизованные. Достаточно сказать, что разнообразие жизненных форм в этой фауне было достаточно велико. Кроме того, эта фауна отнюдь не была тупиковой ветвью и на излете своего существования уже искала какие-то новые принципы организации. Трибрахидиум, если он является родственным другим классическим вендобионтам, например, показывает, в каком направлении могли пойти эти организмы дальше. В настоящее время наиболее близкими в плане внешнего строения к трибрахидию стоят морские звезды или же кишечнополостные. Из наиболее ярких представителей можно упомянуть чарнию, которая, вероятнее всего, была аналогом современных морских перьев и анемонов (только без щупалец).

Если ранние вендобионты – это классическая застежка-молния (симметрия скользящего отражения), то уже к концу венда появляются такие интересные формы, как, например, вот эта дикинсония из позднего венда:



Или вот эта вендия соколова также из позднего венда:



Ранние формы, например, имеют более простое строение, а основной тренд определился почти сразу – некий аналог цефализации. Неизвестно, была ли это полноценная цефализация, затрагивавшая и органы чувств в том числе, или же это просто закономерность у билатерально симметричных животных. С другой стороны, трибрахидии и вообще трилобозои пошли в другом направлении и никакой цефализации (по крайней мере, горизонтальной) у них не получилось. Зато получился другой, не менее интересный план строения. Типичный трибрахидий такой:



Еще одним ярким представителем вендской фауны стала сприггина. Она в свое время подняла шум по поводу возможности происхождения членистоногих в венде от ей подобных. Ну, типичная сприггина выглядит так:



А типичный трилобит – так:





А есть еще другие разные раннекембрийские явственно сегментированные организмы. Тут достаточно вспомнить аномалокариса, опабинию, мареллу и прочих.
Кажется, все просто. Сприггина и ее родственные организмы к самому концу венда выработали комплекс адаптаций, которые стали возможны благодаря перестройке экосистем, увеличению содержания кислорода (второе кислородное событие, скажем так) и, соответственно, массовому поступлению в воду окисленных минеральных соединений. Это позволило продуцировать скелет, а дальше – уже знакомая история, которая началась т. н. кембрийским взрывом или, иначе, кембрийской скелетной революцией.
На практике все сложнее. Вендобионты все без исключения, как уже выше было сказано, имели особый тип симметрии – скользящего отражения. В этом случае сегменты не строго противопоставлены друг другу на обеих сторонах тела, а смещены с шагом в половину своей ширины. И так у всех. Нет ни одного исключения А вот у трилобитов и других сегментированных, начиная с самого раннего кембрия, уже нормальная симметрия без смещения. Эта неувязка не позволяет однозначно вывести членистоногих из вендобионтов.
Вот чуть ранее о генетическом аспекте вендской фауны я уже чуть-чуть говорил. Как раз в приложении к общей организации. Теперь, если немного расширить эту гипотезу, то представляется интересный сценарий.
Допустим, ближе к концу венда все потенциальные возможности, которые могли существовать, учитывая набор генов, вендобионты реализовали. В общем, ничего более качественного и не могло бы получиться. НОХ-гены управляют онтогенезом очень жестко, не давая организму оказаться устроенным иначе, чем его предки. А вендские организмы имели достаточно простую цепь НОХ-генов, которые, включаясь попеременно, запускали образование очередного сегмента тела
Могу предположить, что начавшаяся, так сказать, цефализация стоила вендобионтам значительных эволюционных усилий, но оказалась выгодной. Поэтому можно также предполагать, что и органы чувств начали смещаться в переднюю часть тела, либо тут начинал организовываться более крупный нервный узел (сложно представить себе многоклеточный организм, который может плавать, но не имеет нервной системы, а ергия плавала, например).
Допустим, два НОХ-гена, управлявшие образованием правых и левых сегментов соответственно, располагались в непосредственной близости друг от друга и имели, что логично, один механизм запуска – с помощью белков-морфогенов, как это есть и сейчас. В результате определенной мутации эта пара НОХ-генов стала активироваться одновременно и, соответственно, два сегмента стали закладываться одновременно. Вот и случается качественный скачок, отделяющий вендобионтов от настоящих билатерально симметричных животных.
Какие выгоды это дает? Сложно судить. Возможно, такая перемена произошла вовсе не с самыми крупными представителями эдиакарской фауны. Возможно, это дало новым видам иной способ передвижения и другую, более эффективную организацию нервной системы. Теперь можно было организовать полноценный головной отдел с парой органов чувств, а не в одним набором, как следовало бы в случае с попеременной закладкой. Вероятно, также появилась возможность избежать единообразия метамеров и перейти к новому, аллометрическому типу роста.
В целом, по ряду причин, новая организация оказалась эффективнее прежней и новые мелкие вендобионты постепенно закрепили это приобретение и развили его. От парного сегмента тела до конечности – один шаг, и в самом конце венда на сцене появляются мелкие членистоногие, которые уже в следующем периоде станут господствующей формой беспозвоночных в морях кембрия.

P. S. Все выше изложенное не претендует на научную истину или даже научную гипотезу. Это описание вероятного механизма, вполне очевидного и реализуемого. Было ли так на самом деле или же эдиакарская фауна никак с кембрийской не связана напрямую, мы, полагаю, точно не узнаем никогда или, по меньшей мере, в ближайшее время.
epoxyde: (Shegorath)
Как известно, мел-палеогеновое вымирание повлекло за собой практически тотальное вымирание динозавров. А это привело к выходу в лидеры млекопитающих. До сих пор нет единого мнения о причинах вымирания, но ясно, что это не был метеорит (к импактной гипотезе склоняется западная школа), так как следовало бы ожидать более или менее равномерного вымирания в рамках разных отрядов и, по меньшей мере, продленное существование динозавров после К-Т события.
Для начала нужно вспомнить, кто такие – динозавры. Это архозавры, когда-то огромная группа рептилий, которая в настоящее время представлена только крокодилами (крокодилы, аллигаторы, гавиалы). Экологический спектр динозавров был также весьма широк. Они заселили практически все среды обитания (до сих пор, правда, неизвестны динозавры с подземным, как у кротов, например, образом жизни). 160 миллионов лет динозавры практически единолично заправляли планетой.

За это время внутри группы выработались весьма прогрессивные адаптации, которые сейчас характерны более для млекопитающих. То есть, вопреки часто встречаемому мнению, динозавры не были эволюционно тупиковой или исчерпавшей резервы адаптационных возможностей группой. Конечно, на эволюционную линию сильно повлияла самая ранняя адаптация предков динозавров (рептилии вообще) – стремление к минимизации потерь воды.
В период своего расцвета динозавры были представлены всеми возможными размерными классами, самыми разнообразными типами питания, локомоции и поведения. Также вопреки стереотипу многие из динозавров могли быть теплокровными. Таковыми, по всей видимости, являлись летающие динозавры, возможно – морские. И это те из них, у кого теплокровность была истинной. В других группах могла иметь место так называемая реактивная гомотермия, когда большое по массе и размеру тело, нагреваясь за световой теплый день, за холодную ночь не успевало остыть, чем создавались благоприятные условия для пищеварения и обменных процессов. Поэтому динозавры смогли заселить и сравнительно более холодные и сухие области тогдашней Земли.
Некоторые динозавры имели четырехкамерное сердце, что является очень прогрессивным признаком. Крокодилы и сегодня имеют именно такое сердце, как у млекопитающих и птиц (которые, в общем, тоже являются динозаврами). Именно четырехкамерное сердце полностью разделяет артериальную и венозную кровь, создавая плацдарм для резкого повышения интенсивности метаболизма.
В целом, как вы поняли, динозавры были вовсе не самой застойной группой. Достаточно сказать, что именно они первыми освоили бипедальное движение – на двух ногах, освободив передние конечности. Млекопитающие смогли это сделать лишь сравнительно недавно. Даже более важно, что практически все четвероногие динозавры произошли от двуногих.
Итак, к концу мелового периода складывается весьма интересная ситуация. Млекопитающие, уже достигшие достаточно высокой сложности, все еще представлены скудно и, в основном, мелкими формами. Вообще, млекопитающие, находясь в подчиненном положении, не достигают крупных и даже средних размеров. Собственно, существование млекопитающих параллельно с динозаврами ничем сенсационным не является. В общем, он ничего не значит вообще.
Даже тот факт, что плацентарные млекопитающие известны из средней юры (160 млн. лет назад), ничего не меняет. Плацента не является решающим фактором эволюционного доминирования. Можно сказать, что она, в какой-то степени, является фактором, тормозящим процесс установления господства в экосистемах. Почему – поговорим дальше.
Длинное вступление имеет одну цель – подойти к проблеме: почему после К-Т события вымирают динозавры, но остаются млекопитающие. Вымирание носило протяженный характер. В течение нескольких миллионов лет происходило не вымирание, а обычное, в общем, снижение видового разнообразия пресмыкающихся. В то же время видовое разнообразие млекопитающих остается достаточно равномерным. Вымирают морские рептилии, большие группы раковинных головоногих. Вообще, таксономические потери морских экосистем практически также велики, как и потери экосистем наземных. Это лишний раз говорит против импактной гипотезы. Млекопитающие в этот период преставлены преимущественно примитивными триконодотов, однопроходных, сумчатых, немногочисленными плацентарными. Подавляющее большинство их мелкие насекомоядные животные.
Этот факт очень важен для понимания взаимоотношений млекопитающих и динозавров. Пищевая специализация накладывает сильный и достаточно характерный отпечаток не только на строение, но и на поведение животного или насекомого.
Кто такие – насекомоядные? Самые примитивные в отношении устройства пищеварительной системы животные в весьма простыми поведенческими паттернами. Это, скажем так, отправная точка эволюции млекопитающих. Именно питание насекомыми позволяет в дальнейшем специализироваться в направлении хищничества, а равно и травоядности. Насекомые (а также черви, многоножки и пр.) всегда были самым доступным пищевым ресурсом, поэтому вовсе не удивительно, что первые млекопитающие были совсем не хищниками или травоядными. Такая стратегия исключает мелких и экологически подавленных предков млекопитающих из конкурентной борьбы с крупными пресмыкающимися.
Насекомоядные и сейчас весьма архаичны, у них слабая дифференциация зубов. Хотя, даже тут есть свои эволюционные петли. Первоначально предки млекопитающих – цинодонты – имели отчетливо выраженные клыки и жевательные зубы, а у тритилодонтов уже появляются зубы, похожие на резцы грызунов. Упрощение зубов у первых млекопитающих имеет вторичный характер и связано, по всей видимости, как раз с переходом в подчиненное положение и последовавшим изменением рациона.
Именно ввиду такого положения маммалий в экосистемах представляется маловероятным тот факт, что они вступили в конкурентные отношения с динозаврами и в итоге вытеснили последних. На возражения могу парировать: а кто же тогда вытеснил ихтиозавров и плезиозавров в морях, где у них, по сути, конкурентов и не было. А также не ясно, каким образом млекопитающие смогли вытеснить птеродактилей.
Если же они (млекопитающие) это сделали, то почему не вымерли черепах, крокодилы, змеи, которые в плане размножения ничем особенно от динозавров не отличаются.
Часто млекопитающих считают виновными в вымирании динозавров через появление таких групп, которые питались яйцами и детенышами рептилий. Но и у этой гипотезы есть существенные затруднения. Яйцееды существовали столько, сколько существует животный мир. Среди динозавров были такие, кто питался яйцами других видов. Это небольшие по своим размерам рептилии, которые успешно существовали всю историю динозавров и также вымерли в конце мелового периода. Млекопитающие, если и питались яйцами динозавров, то такие группы не были многочисленными и между ними должны были существовать конкурентные отношения, приводящие к стабилизации и оптимизации их численности и балансировке экосистемы с их участием. То есть, они не могли в принципе «съесть» все яйца. Маловероятно даже, что они выедали значительное количество этих яиц, сравнимое, хотя бы, с естественными потерями.
Потомство динозавров – кладка – было избыточным и небольшим по размерам. Это реализация стратегии массированного размножения с последующей высокой смертностью, которая наиболее ярко реализуется у рыб и, например, паразитических червей (цепней, аскарид и т. д.), которые откладывают тысячи яиц, из которых выживает несколько штук. Кладки динозавров содержат зачастую не один десяток яиц, что для выживания многих видов было избытком. Малочисленные крупные виды могли себе позволить потерять большинство яиц или детенышей.
Мелкие же виды динозавров, по всей видимости, вырабатывали (и, таки, выработали) охранительное поведение, которое для крупных было бы проблемой (скорее затопчешь малышей). Однако у некоторых крупных видов можно найти примеры именно такого поведения.
В настоящее время яйцеедов никак не меньше, чем в меловой период, но крокодилы, черепахи и змеи чувствуют себя прекрасно. Да и множество птиц, которые откладывают яйца в наземные гнезда, вовсе не собираются вымирать по причине того, что их яйцами кто-то питается.
Причина вымирания динозавров, видимо, совсем не в конкуренции с первыми млекопитающими, которые не могли конкурировать с ними в принципе. Давайте попробуем предположить, что произошло на границе мелового и палеогенового периодов.


Морганукодон – представитель протомлекопитающих возврастом в 200 миллионов лет. Долгое время подавляющее большинство млекопитающих на Земле были почти такими же.

В меловом периоде география материков Земли постепенно приходит к знакомому нам виду, формируются очертания современных континентов и океанов. К середине мела уровень океанов поднимается, что, вероятно, происходит в результате заметного потепления климата, а это влечет за собой повышение влажности воздуха и изменение климатического зонирования планеты. Благоприятные для динозавров условия и, в общем, не менее благоприятные для млекопитающих, которые спокойно питаются насекомыми и не пытаются конкурировать с динозаврами.
Однако к концу мела ситуация меняется. Климат становится холоднее и суше. Это может заставить нас думать, что динозавры вымерли как раз из-за снижения температур. Но их предки прекрасно пережили сухой и относительно холодный климат триаса. Да и понижение было коротким – к самому концу мела температура вновь повышается.
Меловой период в целом ознаменовался радикальной сменой природных сообществ, что вместе с переменой климата создало большие проблемы для пресмыкающихся. И дело, видимо, даже не в том, что динозавры, как говорят, отравились алкалойдами распространившихся повсеместно цветковых, а в том, что изменился характер экосистем. Крупные травоядные динозавры, которые почти все имели огромные размеры, оказались не у дел. Это поставило проблему существования крупных хищников, которые питались крупными травоядными. Что произошло в море – не совсем понятно, но и тут смена планктонных сообществ и общая перемена в циркуляции воды нанесла серьезный удар по мегафауне.
Но есть еще один интересный момент. Первые млекопитающие – очень мелкие, уязвимые существа, существование которых отягощается еще и тем, что потомство у них рождается часто недоразвитым, не готовым к полностью самостоятельной жизни. Нужно достаточно длительное время, чтобы выкормить детенышей. Потомство яицекладущих и сумчатых невелико, а плацентарные отягощены периодом беременности. Но даже при этих ограничениях мелкие млекопитающие достаточно многочисленны, так как вырабатывают достаточно эффективные стратегии заботы о потомстве (вскармливание молоком – очень эффективная стратегия, которая позволяет детенышам расти быстрее).
А что будет, если на популяцию крупных цератопсов и мелких каких-нибудь морганукодонтов будут действовать одни и те же факторы среды? Допустим, они неблагоприятные и приводят к гибели некоторой части животных. Естественно предположить, что погибали и те, и другие. Никакого особенного, решающего преимущества млекопитающие не имели и не имеют. Точно также они подвержены действию неблагоприятных условий среды, точно также страдают от голода, холода, наводнений, пожаров. Но у них, все же, есть одно значимое преимущество. Это количество особей в популяции и скорость размножения.
Крупный динозавр не способен быстро дать потомство, для чего нужно сначала дожить до половозрелого возраста. Также крупные виды всегда малочисленны, в противном случае нарушается баланс в экосистеме и они так или иначе уничтожат ее или вымрут.
Потеря одной особи, не вошедшей в стадию размножения для крупных динозавров – событие, существенно влияющее на дальнейшую судьбу всей популяции. Потеря даже десятка особей мелких млекопитающих – сильный, но вовсе не самый фатальный удар для их популяции. Те, которые выжили, дадут потомство в очень короткие сроки.
Небольшие размеры и короткий срок жизни – вот два отличных эволюционных тренда, которые позволили млекопитающим пережить гиганстких рептилий, совершенно не вступая с ними ни в какие существенные конкурентные отношения. Короме всего прочего, мелкие животные практически никогда не становятся объектом охоты крупных животных (лев не станет ловить мышей).
Возможно, уже на излете своей истории динозавры и предпринимали попытки уйти из крупных размерных классов, но на фоне уже развившегося тотального и фатального кризиса внутри группы архозавров эти попытки не имели сколько-нибудь существенного эффекта, так как время, отведенное на них было крайне ограничено.
В то же время млекопитающие с вымиранием динозавров вдруг обнаружили, что существует множество возможностей для экологической иррадиации и увеличения видового разнообразия.
Можно сказать, что конкуренция между динозаврами и млекопитающими началась только тогда, когда первые перешли точку невозврата в процессе собственного вымирания, которое, напомню, было не вымиранием как таковым, но носило характер невосполняемого уменьшения таксономического разнообразия.
Пожалуй, на сегодня это и все.
epoxyde: (Shegorath)


В этой фотографии есть маленькая загадка, так сказать, тайна двух человек, связанных между собой настоящей дружбой и совершенной непримиримостью в спорте. До конца своей жизни никто из них так и не дал ответа на вопрос, который совершенно невзначай поставил фотограф: кто же кому передавал бутылку? Мелочная ситуация, рядовая для любой велогонки, выросла в исторический спор между профессионалами и любителями велоспорта.
Джинно Бартоли и Фаусто Коппи выступали в гонке Тур де Франс в 1952 году, когда одному из них понадобилась вода. Второй тут же пришел ему на помощь. Но так до сих пор и неизвестно, кто - кому.
epoxyde: (Default)


Какое событие запечатлел фотограф? Сам уже битый час голову ломаю.
epoxyde: (Default)
Вот такая интересная тема: общественные насекомые.
Кажется, все мы с ними знакомы. Осы, пчелы, шмели, муравьи, термиты – все это мы знаем с самого детства. Оставим вопрос об уровне ассоциации такого сообщества и о том, как в них осуществляется регуляция, хотя и эта тема не менее интересна. Хочется поразмышлять о том, почему вообще получилась такая история – образование сообществ насекомых. Насколько я знаю, подобной организации не наблюдается более ни у кого. Отличительной особенностью общественных формаций у насекомых является подавление функции размножения у обслуживающего персонала. Причем, замечу, что отличились на этом поприще перепончатокрылые. У них явление общественности распространено, пожалуй, наиболее широко, а подавление половой функции достигло крайних форм. Напомню, что у пчел, ос, муравьев, шмелей основная масса населения – неспособные к размножению самки. Самцы выращиваются отдельно и специально.
Коротко об устройстве такого сообщества: как правило, в нем имеется одна самка-матриарх, способная давать потомство, управляющая всем остальным населением (опять же, оставим тонкости регуляции в стороне). Все остальные так или иначе работают на обслуживание матриарха, которая не способна на самообслуживание, так как ее задача – поддержание и увеличение численности колонии. Периодически колония выращивает половозрелых самок и самцов, которые разлетаются, спариваются и могут основать собственные колонии.
А подумать я предлагаю вот о чем: какое преимущество имеет такая организация перед одиночными насекомыми? Те же перепончатокрылые являют и множественные примеры одиночных насекомых, а термиты – ближайшие родичи тараканов, например. Но даже не это главное. С точки зрения наследственности получается, что весь, скажем муравейник или термитник (осиное или пчелиное гнездо) представляет из себя генетически полностью однородную массу. Никакой существенной разницы между генотипами рабочей особи, солдата или выращенных самок и самцов попросту нет. Тем более не ясно, какое преимущество в этом отношении дает подавление половой функции у основной части населения колонии.
Безусловно, можно подумать о том, что выстроенная вокруг матриарха защита, система обеспечения гарантируют выживаемость ее самой и ее потомства. Кажется, это снимает проблему. Но только на первый взгляд. Задача любой особи – продолжение во времени своего генотипа, а задача каждого генотипа – максимально расширить зону присутствия. Точнее, даже не генотипа, а репликатора. Формально колония общественных насекомых эту функцию исполняет. Она постоянно расширяет занимаемую территорию, увеличивает количество особей. Но на деле весь «рабочий» генотип не выходит за пределы камеры матриарха. Изредка самцы и самки вылетают из гнезда и репликаторы получают возможность выполнить свою функцию.
Но самки и самцы защищены не более, чем одиночные насекомые, но даже более уязвимы, так как лет у общественных насекомых происходит массово. Смертность среди них огромна и превышает таковую у одиночных насекомых. Количество тех, кому не удалось найти пару, тоже достаточно велико. У общественных насекомых полно и внешних врагов, и гнездовых паразитов, поэтому редко приходится говорить о выживаемости всего потомства матриарха. Генетическое разнообразие также не велико.
Вот и возникает вопрос, а чем же на самом деле выгодна общественная организация у насекомых?
epoxyde: (Default)
Свалился сегодня, гоняя на велике.
К своей чести я упал не потому, что не успел выстегнуть ноги. На крутом скоростном повороте на траектории движения оказалася брелок КАМАЗа. Пришлось экстренно давить по тормозам и уходить от столкновения. Но на ровном новеньком асфальте злые кроссовые покрышки не удержались.
Так что с почином меня. Отделался легким испугом, как всегда)
epoxyde: (Default)
Что делают эти два велогонщика и почему не пытаются обогнать друг друга?
epoxyde: (Default)

Давайте сегодня поговорим на одну интересную и достаточно глупую тему. Интересную потому, что она относится непосредственно к эволюционной биологии. А глупую потому, что этим часто размахивают, как флагом, разнообразные сотворенцы в дискуссиях. Прежде всего, напомню, что набор аргументов у них не меняется уже лет сорок или больше. За это время биология уже не просто стала другой, но даже перешла к экспериментальным подтверждениям эволюции. Накоплен огромный материал, объять который за пару дней просто невозможно. Тем более, он никогда не уместится в ограниченном сознании сотворенца (простите мне сие отношение, но до сих пор среди них встречалось чуть-чуть более, чем никого, адекватных и начитанных).

Сам аргумент столь же убойный, сколь и смешной и совершенно глупый. Звучит он примерно так: почему один вид не превращается в другой? Почему мы этого не видим. Почему, например, обезьяна не превращается в человека? Вот, кратко, то, что должно, якобы, смутить эволюциониста и заставить его усомниться в правильности эволюционной теории. И тем интереснее обсудить этот вопрос, чтобы расставить в нем все точки над «i».

В качестве образцов я взял два растения: мяту полевую и пальчатокоренник крапчатый. Оба вида достаточно сильно специализированы, отличаются сложной организацией цветка, приспособленного для эффективного опыления насекомыми. Почему бы одному из них не превратиться в другой, например? Для еще большей наглядности я тут нарисовал вот такую картинку:

Тут представлено систематическое положение каждого вида. А теперь представим, что один вид (пусть — мята) превращается в другой (в пальчатокоренник). Что для этого необходимо?

Нам — знание генетики. Мы прекрасно понимаем, что вместо руки у нас крыло не вырастет. Слишком далеко мы отстоим от птиц. В случае с нашими модельными видами ситуация аналогичная. Оба они отстоят друг от друга на эволюционной сетке координат едва ли не дальше, чем мы отстоим от птиц. Поэтому прямой путь для мяты закрыт. Напомню, чтобы и вы не забыли, что мы сейчас обсуждаем модель, а не реальную ситуацию. А потому вольны делать все, что придумается.

Почему прямой путь закрыт? Когда-то очень давно растения разделились на двудольные и однодольные. У каждого класса за формирование специфических признаков отвечала и отвечает своя группа генов. Эта группа определяет лишь общие признаки класса (количество семядолей, лепестков в цветке, строение андроцея и гинецея и т. д.) примерно так же, как перед ним в эволюционном плане существует другая группа генов, определяющая базовые признаки покрытосеменных. Базальный вид, скорее всего, не сохранился. Позже оформились порядки Ясноткоцветные и Спаржевые соответственно. Этому способствовали, опять же, свои группы генов, определившие характерные признаки. При этом та группа генов, которая определила признаки порядка никуда не исчезла. Наоборот, новые признаки (признаки порядка) сформировались зависимыми от них и носили уже более частный характер (например, определили форму листьев, расположение, форму цветка и т. д.). И так далее. При выделении каждой следующей таксономической категории все предшествующие признаки сохранялись, а новые появлялись на их базе. И чем дальше, тем более частными становились эти признаки.

Почему? Вероятно, базальный (исходный) вид обладал своего рода плюрипотентностью, то есть возможностью давать в иррадиации очень разнообразные формы, ведь изменения происходили в генах, определявших базовые признаки, а это прекрасная возможность для расщепления на новые крупные таксономические группы. Чем дальше по систематической линейке, тем более защищенными и ригидными становятся базовые наборы признаков (и генов, их определяющих). С каждым разделением на более мелкие таксоны снижается «эволюционная плюрипотентность», уменьшается вероятность отделения крупного таксона как раз потому, что базовые признаки наиболее устойчивы.

Так вот в нашей модели мяте, чтобы превратиться в пальчатокоренник, потребуется не просто перескочить из одного вида в другой, но из семейства, порядка и класса в другие класс, порядок и семейство. Как это можно сделать? Учитывая, что базовые признаки трудно меняются, существует только одна возможность — повернуть эволюцию вспять. На деле это означало бы потерю сначала видовых признаков, потом признаков семейства, класса, порядка. Итогом такого регресса должно стать приведение набора признаков к набору таковых у гипотетического базального вида, то есть — откат к самым предкам всех покртосеменных. Но мы уже знаем, что чем дальше в обратную сторону, тем более устойчивы признаки. Поэтому где-то на этапе, допустим, потери признаком семейства у мяты возникнут непреодолимые препятствия, которые не позволят ей продолжить свой регресс. Тут следует сказать еще и о том, что виду эти изменения, скорее всего, будут просто не выгодны, не нужны.

По этим причинам эволюция живых организмов идет только в одном направлении и никогда (почти никогда) не поворачивает обратно. Конечно, есть примеры и обратной эволюции, но это исключения, пусть и сравнительно нередкие. Но они лишь подтверждают правило. Именно поэтому обезьяна (а имеют ввиду чаще всего шимпанзе) никогда не превратится в человека. Предки шимпанзе отделились от ветви гоминид раньше, чем оформились признаки человека разумного (у нас с шимпанзе общий предок), чуть позже от этого ствола отошла ветка бонобо (наиболее близкие к человеку генетически обезьяны). Еще раньше, чем шимпанзе, от ветки гоминид, ведшей к Homo sapiens sap. Отделились гориллы, орангутаны, гиббоны. Потому они никогда не превратятся в человека ввиду существования фундаментальным ограничений на обратную эволюцию и вообще — на всякие эволюционные изменения.

epoxyde: (Default)


Сегодня много читал. Наткнулся вот на такую фотографию.
Как думаете, что это такое и где применялось?
epoxyde: (Epoxy_brain)

Мы живем в очень материальном мире. Вокруг нас все состоит из материи в разных ее проявлениях. Сам человек – материя. Человек с материей взаимодействует всегда и везде. Можно даже без особых натяжек сказать, что весь наш опыт и все наши знания – есть результат взаимодействия с материей. Нет ничего нового, что появлялось бы в ноосфере иным путем. Все явления, все события, все факты и вся история этого мира представляют собой разнообразные акты взаимодействия «кластеров материи» друг с другом и последствия этих актов. Все от структуры Вселенной до бозона Хиггса – материя. Энергия – тоже материя, но в другом состоянии.

А еще есть человеческий разум, который, при всем его совершенстве, любит искажать опыт и наблюдения. Да и не может человек увидеть многое. Не хватает «разрешающей способности». Поэтому мы, люди, отделили науку от всего остального. Мы создали научные направления и стали изучать мир материи. Когда рук, глаз и ушей стало мало, мы создали приборы, сначала грубые, способные только на примерные измерения и приблизительное фиксирование. Чем дальше, тем тоньше становилась чувствительность приборов, тем больше они показывали нам, тем больше мы узнавали о том, как функционирует наш материальный мир. Тем очевиднее становилось, что нет в нем ничего, что могло бы находиться за гранью материи.

Теперь, когда техника вплотную подошла практически к краю разрешения, к его физическому ограничителю, когда дальше уже просто нечего обнаруживать и измерять, мы можем говорить о том, что нет никакого мира, кроме материального, с полной уверенностью. Все, что нас окружает, состоит из той же материи, что и мы сами. И если уж мы сами определяемся приборами, то и все остальное тоже должно определяться. В противном случае этого «неопределяемого нечто» не существует. Если нечто взаимодействует с нашим миром, оно и само должно быть частью его. Хотя бы временно.

Что это значит? Это значит, что нет у человека эфемерной души, которую не могут отметить даже самые точные приборы. Нет ангелов и демонов, нет богов, нет призраков, духов… Нет никакой ауры, никаких чакр, потоков сознания, энергий белых и черных. Нет наговоров, сглазов, ведьм и колдунов, которые могли бы это сделать. Нет никакой загробной и, тем более, вечной жизни. Нет никаких сверхъестественных способностей. Нет предсказателей, экстрасенсов, психокинетиков и прочих паранормальностей.

Сколько бы ни говорили о духах усопших, демонах, богах… до сих пор никто не смог заставить приборы «видеть» их. До сих пор никто даже не сфотографировал ни одного приведения или чего-то в этом духе. До сих пор ни один экстрасенс не прошел проверку на свои способности в лабораторных условиях. До сих пор все «контактеры» оказывались душевнобольными и видели духов и инопланетян только в своих ярких галлюцинациях. До сих пор никто не показал, что у человека есть чакры, а где-то существует бог, который создал этот мир. А если он и есть, и даже создал этот мир, значит – он должен быть частью этого мира. Значит, мы должны бы отмечать приборами столь могущественное существо.

Не нужно говорить, что приборы созданы человеком и не могут быть чувствительнее человека. Мы выплавляем металлы, которые прочнее костей, строим автомобили, которые быстрее нас самих, создаем компьютеры, которые обрабатывают огромные массивы данных в миллиарды раз быстрее человека. Да, у нас другая организация сознания и мы больше мыслим образами, нежели цифрами, но компьютеры все же быстрее. Мы создаем приборы, превосходящие по своей разрешающей способности все наши органы чувств. А многие позволяют нам видеть то, что вообще не способны увидеть наши органы чувств.

Так правомерно ли в таком случае считать, что приборы не могут быть чувствительнее человека? Считаю, что это абсурд. Человек – не самое одаренное природой существо в этом отношении. Так что, по-видимому, никакого бога нет, поэтому наслаждайтесь жизнью. Так любит говорить знаменитый Р. Докинз.

Я же от себя добавлю вроде бы не касающееся темы заключение. Многие СМИ по причине врожденной глупости подавляющего большинства журналистов, у которых собственный мозг атрофирован и служит лишь для написания новостей и высасывания сенсаций, назвали бозон Хиггса «частицей бога». Вокруг этого названия разгорелись жаркие дискуссии в кругах таких же безмозглых и обывателей. Часто можно услышать возгласы о том, что найдя Хиггс-бозон, мы найдем Бога.

Не найдем мы бога. Хиггс-бозон ученые назвали между собой частицей-богом (а не частицей бога) просто потому, что на его существовании завязана принятая сейчас в физике так называемая Стандартная модель. Именно она описывает электромагнитное взаимодействие, а также слабое и сильное взаимодействия элементарных частиц. Всех, без исключения.  А еще он отвечает за их массу. Впрочем, физики не любят даже это название. Чаще он называется частицей-бутылкой шампанского, что значит триумф его обнаружения. Но даже если бозона Хиггса не обнаружится, существуют и безхиггсовые модели. Так что мир никуда не денется.

epoxyde: (Default)
А теперь вернемся на несколько миллионов лет назад, в любимый и обожаемый мною эдиакарский период. Говорить о причинах такой любви излишне. По оригинальности с вендом могут сравниться только другие биоты эпохи криптозоя да самое начало кембрия. Остальные периоды уже более обычны и более знакомы нам в плане фаун и флор.
Много раз мы уже говорили о причинах вымирания мягкотелых вендобионтов. В частности, разговор шел об обеднении органикой морских вод. Кстати, пара слов о том, почему речь идет именно о морской воде. Во-первых, водным организмам именно морская вода наиболее подходит в качестве среды обитания. Соленая вода не требует практически никаких приспособлений для регуляции водного и солевого обмена, так как осмотическое давление в этом случае практически равно нулю (концентрация солей в окружающей среде почти равна таковой внутри организма, ведь нет же животных с пресной кровью или лимфой). А во-вторых во времена венда, как и много позже, практически не существовало внутренних водоемов – рек или озер. Последние формируются в условиях регуляции стока, когда появляется развитая наземная растительность, ограничивающая водосток. Как правило, реки и водоемы являются хорошими отстойниками разнообразных твердых частиц и вода в моря выносится сравнительно чистой (исключения относительно редки).
Так вот в венде не существовало никаких внутренних постоянных водоемов. Не было регуляторов и ограничителей стока (я уже давно обещаю рассказать о палеопочвах, но все руки не доходят). Вынос минеральных частиц, обогащающих морские воды, опять же ограничивался. Наиболее замутненные в дельтах рек морские воды являлись наиболее привлекательными для фитопланктона, но в то же время оставались трудно осваиваемыми ввиду того, что глубина проникновения солнечного света, необходимого для фотосинтеза, была крайне невелика. Чуть ниже фотической зоны могла существовать лишь скудная фауна детритофагов. А еще жуткая аноксия. Ведь фотосинтетики могли обогащать кислородом лишь свою верхнюю зону. Поэтому в этой же зоне обретались и все остальные представители планктона, в том числе и зоопланктон.
Роль зоопланктона вообще сложно оценивать. С одной стороны – это нижний уровень трофических цепей, с которого начинается вся пищевая пирамида океана. Поэтому от количества фито- и зоопланктона и его продуктивности зависит и продуктивность его потребителей. С другой стороны зоопланктон, в особенности, входящие в него ракообразные, являются замечательными фильтраторами, «выедающими» органические вещества из окружающей среды. Потребляя органику, зоопланктон перерабатывает ее и формирует так называемые пеллеты – твердые отходы жизнедеятельности, опять же сильно обогащенные органическими веществами. Однако в отличие от растворенной и взвешенной в воде органики, фекальные пеллеты оказываются неспособными удерживаться в толще воды и опускаются на дно, формируя слой детрита.
Изымаемых из воды органических веществ теперь не хватает тем организмам, которые привыкли питаться именно ею, используя в этих целях всю поверхность тела, то есть, попросту, всасывая растворенные в воде вещества. Кстати, среди вендобионтов, по-видимому, существовали формы, способные не активное переваривание органических веществ посредством выделения пищеварительных ферментов в пространство под своим телом. Обитали такие организмы на мелководье, где не было проблем с кислородом. Такова, например, ергия, следы передвижения которой найдены в больших количествах. Вполне вероятно, что они выедали водорослевую корку, росшую на субстрате. Но это нас мало интересует.
Куда более интересно, что зоопланктон, формируя фекальные пеллеты, преобразует облик не только морей, но и всей планеты. Вендская фауна более не может безбедно существовать в меняющихся условиях. Мелкие, еще беспанцирные рачки вычищают воды от взвеси, расширяя фотическую зону (глубину проникновения солнечных лучей). Расходовавшийся ранее на окисление органических веществ кислород теперь остается в воде и проникает глубже, в те слои, которые недавно страдали аноксией. В богатой кислородом среде происходит событие, которое навсегда меняет судьбу жизни на Земле.
Если в общих чертах, то ранее мягкотелые организмы получают возможность обзавестись скелетами. Внешними или внутренними – не столь важно (скорее всего, появились оба варианта одновременно, также несколько промежуточных). И вот эти-то, обретшие скелет организмы окончательно вытеснили вендскую фауну со сцены на далекие задворки, а, затем, и выжили ее окончательно. О скелетной революции я тоже расскажу подробнее, но чуть позже. Это событие того заслуживает. А сейчас мы видим, как живые организмы сами для себя подготовили арену, на которую и вышли очень эффектно в самом начале кембрия, породив уже упомянутую мною кембрийскую аномалию.
Так вот с самого момента начала пеллетного транспорта органический материал начал накапливаться в донных отложениях. Вместе с этим проникновение кислорода в самые нижние, придонные слои позволяет оформиться и развиться разнообразной фауне детритофагов, опять же вычищающих дно водоемов от органических остатков. Теперь на окисление тратится куда меньше кислорода и придонные слои перестают быть практически безжизненными. Заново и по-новому выстраиваются трофические цепочки и циклы элементов. Начинают формироваться биоценозы нового уровня. В итоге простой, вроде бы, процесс фекально-пеллетного транспорта преобразует водоемы самым радикальным образом, вызывая очередное великое вымирание мягкотелой эдиакарской фауны.
Как правило, история смены флор и фаун представляется нам в виде отдельных, практически не связанных между собой событий. Получается, что эти процессы происходят хаотично, без особых закономерностей. Но, если присмотреться чуть внимательнее, оказывается, что у любого крупного события имеется целая цепочка предшествующих изменений, которые в итоге и вызывают глобальный спуск затвора.
epoxyde: (Default)
Весьма леденящая история о группе Дятлова, погибшей при крайне странных обстоятельствах в ночь с 1 на 2 февраля 1959 года на Северном Урале. Из 9 человек не выжил никто. Причем ребята погибли не сразу, а в течение нескольких часов один за другим. Не замерзли, не сорвались, а покинули палатку организованно и спустились по склону... А дальше каждый погиб от травм и еще чего-то. Чего - до сих пор нет ответа.
Переломы ребер и костей черепа, странный цвет кожи трупов, серая пена на лице двух ребят, вспоротый изнутри полог палатки, никаких следов, кроме следов самих членов группы, два раздетых полностью трупа, чья одежда перекочевала на других, костер, разведенный вдалеке от палатки, настил на четыре места, сооруженный в другой стороне над ручьем и трое погибших, явно пытавшихся вернуться обратно в палатку... Много там всего.
Никто до сих пор не знает, что точно случилось с группой Дятлова. Сходятся лишь во мнении, что ребята встретились с чем-то, что представляло угрозу для жизни и, как ни удивительно, отреагировали на это крайне профессионально, но многие погибли от травм, несовместимых с жизнью.
История дожила до наших дней благодаря своей загадочности (каждый год гибнут туристы в горах, но всем смертям находится очевидное объяснение, а в этом случае погибли все, не смотря на совершенную правильность действий) и работе студентов УПИ. Можно начать читать тут.
epoxyde: (Default)

«Сколько Каспар помнил себя, он постоянно находился в крохотной каморке, в которой нельзя было ни встать, ни лечь во весь рост. Целыми днями он сидел, прислонившись спиной к стене, или ползал по полу. В каморке было два окна, забитые досками так, что внутрь почти не проникал свет, и потому внутри стояли будто бы вечные сумерки. Кроме того, в каморке была печь, которую топили снаружи, и дверь, постоянно запертая, которую опять же снаружи только и можно было открыть. В полу была проделана дырка, внутри её находилось нечто вроде ночного горшка, куда предполагалось справлять нужду.

Когда темнело окончательно, Каспар устраивался спать, также в полусидячем положении. Когда светало, просыпался и обнаруживал рядом с собой кусок чёрного хлеба и кружку воды, ночной горшок был кем-то опорожнён. Если хлеба хватало постоянно, то утолить жажду получалось не всегда. Порой вода имела «дурной вкус», и, выпив её, Каспар засыпал. Когда он просыпался, ногти его были подстрижены, одежда (состоявшая всегда из рубахи и коротких штанишек) менялась. Компанию в этом подземелье составляли ему две деревянные лошадки и деревянная собачка, вырезанные из светлого дерева, которых Каспар день напролёт возил по полу в разных направлениях и украшал обрывками бумаги. В записях Биндера содержится намёк на то, что Каспар говорил со своими игрушками. Другое дело, что словарь его был крайне бедным и не превышал 50 слов. О существовании внешнего мира и каких-либо живых существ Каспар не имел ни малейшего представления. В каморке царила полная тишина, туда не доносилось ни пения птиц, ни людских голосов.

Ж. Ленотр, описывая каморку Хаузера, дополняет, что она представляла собой довольно узкое, вытянутое в длину помещение с земляным полом и дощатым потолком, щели которого днём незначительно пропускали свет. Она напоминала подземелье, а мальчик постоянно находился на грязной земле, одетый лишь в рубашку и панталоны на лямках. Вся обстановка состояла из соломенного тюфяка и изразцовой печки в виде пчелиного улья. Однажды «человек, который всегда с ним был», вошёл к нему босиком, низко нагнувшись, чтобы пройти под потолком, положил к нему на колени доску, рядом положил молитвенники и, пристроив сверху кусок бумаги, принялся, стоя сзади, водить по бумаге рукой Каспара с зажатым в ней пером. Мальчик был в восторге от этой новой игры, не понимая, что получается в результате.

«Чёрный человек» объяснил мальчику, что каждую ночь он приносит ему хлеб и воду, а сейчас тот должен научиться читать и писать. С тех пор каждые пять дней его наставник приходил к нему с уроками. Каспар прилежно учился и был сообразительным, но учитель был строг и нередко бил его палкой по правой руке за малейшие провинности. Каспар не имел представления, сколько времени пробыл он в своей каморке, но незадолго до того, как оказался в Нюрнберге, «человек, который с ним всегда был», довольно сильно ударил его по рукам палкой в наказание за слишком шумную игру, после чего мальчик стал вести себя осторожней.

Однажды ночью наставник Каспара грубыми движениями разбудил юношу, взвалил его на спину и вынес наружу, после чего, по словам Каспара, «стало совсем темно» — иными словами, мальчик потерял сознание. Он не знал, сколько времени прошло после того, как неизвестный поднялся с ним вверх по холму или по лестнице, но затем его накормили, неизвестный поставил его на ноги, и обхватив сзади руками, стал учить ходить. Таким образом, кое-как переступая, Каспар продвигался вперёд. Неизвестный раз за разом повторял фразу о кавалеристе, пока мальчик не запомнил её наизусть, не понимая что она значит. Каждая попытка поднять голову пресекалась окриком и приказом смотреть себе под ноги. Несколько раз, когда он уставал, его клали на землю вниз лицом, потом снова поднимали, и путь продолжался. Так они шли вдвоём два дня и две ночи. Несмотря на проливные дожди, они не останавливались на отдых в постоялых дворах, не разговаривали с встречными крестьянами, спали на голой и грязной от дождя земле. На третий день неизвестный переодел Каспара в чистую одежду, надел на него ботинки, после чего идти стало куда больнее, и, показав на ряды домов вдали, назвал их «большой деревней», научив, что спрашивать и как искать дорогу к Новым Воротам, сунул ему в руки конверт, исчезнув уже навсегда.»

epoxyde: (Default)
Жаль, что отечественные школьные учебники по биологии становятся неактуальны раньше, чем попадут на парты учеников. Удивительный предмет — эта биология. Практически единственная наука, которая требует регулярных обновлений учебных пособий. Физика вот в школьном объеме меняется мало и обновления касаются сейчас только частных разделов, например — квантовой физики, да и то не так сильно. Химия совсем не меняется, а химическую экзотику в школе не изучают. Астрономия вот, пожалуй, еще, но какие тонкости астрофизики успевают изучить в школе за год, отведенный по программе на звезды и галактики? Практически ничего. Гуманитарные науки и языки — вообще стоят особняком. Ничего в них не меняется десятилетиями, кроме истории. Но издавать каждый год новые учебники по истории — плохой тон. Так, а о чем это я? Ах, да, мы же совсем не о школе (само получается, ведь со школой я знаком не только с точки зрения ученика). Мы же об истории жизни. А учебник биологии тут вот по какой причине.
Вспомните, как в 10 или 11 классе вы изучали эволюционную теорию. Вспомнили? Тогда же вам, наверняка, кратко рассказывали и о делении всей истории Земли на определенные эпохи, каждая из которых может быть охарактеризована уникальным видовым составом животных, растений, одноклеточных. Но кроме этого для каждого такого исторического промежутка (например, периода) характерны свои климатические условия. Одним из весьма неоднозначных периодов в истории Земли был каменноугольный или карбон. Общеизвестно, например, что с карбоном связаны залежи каменных углей на всей планете. Также с карбоном ассоциируются у многих гигантские членистоногие, существовавшие на нашей планете лишь тогда и никогда более. Вот они-то, при ближайшем рассмотрении, и рушат всю стройную картину «школьного» каменно-угольного периода.
Вспомните, как его характеризует школьный учебник? Прежде всего упор делается на существование огромных болот в то время, в которых росли древовидные споровые (плауны, хвощи, примитивные папоротники и голосеменные). Эти растения могли достигать высоты 40 метров и образовывали темные леса. А еще школьный учебник рисует нам картину жаркого климата с высоким содержанием углекислого газа в атмосфере, который поступал туда благодаря высокой вулканической активности. В этом парнике в черных трясинах под сводами споровых лесов копошились гигантские многоножки артроплевры, достигавшие двух и более метров в длинну, на деревьях прятались от огромных стрекоз с размахом крыльев почти в метр не менее крупные поденки, а среди деревьев порхали гигантские тараканы. В темных водоемах уже охотились какие-то родичи земноводных и возможные предки рептилий. Вся эта вакханалия происходила на фоне теплого тропического климата с частыми дождями. Красивая картина, не правда ли? Но, как я уже сказал, именно гигантские членистоногие, причем сухопутные (!), никак не вписываются в эту картинку. И обо всем по порядку.



На самом деле, описываемые леса из «папоротников и хвощей» были характерны только для тропической зоны (где бы она в то время ни располагалась). Вдали от тропиков, ближе к полюсам, древовидные споровые уже уступали место голосеменным, потому что уже тогда в тех областях имели место быть оледенения. И это доподлинно известно. Правда, из голосеменных тогда наиболее распространенными были кордаиты (эти фитоценозы еще называют кордаитовой тайгой). В других частях планеты процветали родственники гингко, которые обладали замечательной особенностью — листопадом.
А вот тропики являли совсем другую картину. Лепидодендроновые леса стояли в неглубоких (в несколько метров) водоемах, до верха напоенных органическими осадками. Растения пробивались через многометровый слой органической массы, похожей на торф и толстый слой валежника. Интересной особенностью этих лесов являлось их местоположение. Они занимали приморские низменности, куда в огромных количествах сносились водными потоками минеральные осадки, ведь как таковых рек в то время не существовало (и это еще одна интересная тема для отдельного поста). Вот тут и образовались самые мощные залежи каменного угля.
Не менее интересным будет и то, что в этих лесах лепидофиты тоже сбрасывали... нет, не листву. Листьев у таких растений не было и функцию фотосинтеза выполняла... кора. Да, чешуйчатая зеленая кора. Вот эта кора периодически опадала, образуя толстый слой опада, в котором процветали те самые гигантские многоножки, которые, судя по всему, и были едва ли не единственными потребителями этого ресурса. Скорее всего, они не были полностью сухопутными, вели земноводный образ жизни. И вот опять они — гигантские членистоногие. Что ж, теперь поговорим о них подробнее.
Какое самое крупное сухопутное членистоногое вы знаете? На ум могут прийти достаточно большие скорпионы, пауки, но попробуйте вспомнить насекомое. Жук-голиаф, например. В среднем он не больше гусиного яйца (до 115 мм длинной и весом до 50 граммов). И это предел размера насекомых. Дыхательная система насекомых — пассивные трахеи, в которых циркуляция воздуха происходит естественным образом, без особой помощи со стороны организма, а передача кислорода происходит по градиенту концентрации. Трахеи ветвятся и походят едва ли не к отдельным клеткам. Кровь насекомых же кислород не переносит и соответствующих пигментов лишена. Именно эта особенность строения, общая для всех насекомых всех времен ограничивает их размеры. Но ведь мы-то знаем, что в каменноугольном периоде насекомые были гигантскими. Что же не так и как это противоречие разрешить?



Прежде всего нужно понять, что насекомые стали огромными не по своей воле. На это их толкали отношения хищник-жертва. Ведь у жертвы, кроме всех прочих тактик и стратегий выживания, есть одна очень удобная стратегия — уход в другой размерный класс. В таком случае жертва либо становится очень маленькой и перестает интересовать хищника, так как ловля такой добычи становится энергетически невыгодной. Хищник переходит к более подходящим по размерам жертвам (лев на мышей охотиться не станет). Либо же обратное: уйти в размерный класс крупнее, чем может позволить себе хищник. Собственно, хищнику-то до лампочки этот процесс мельчания или роста жертвы, но только до тех пор, пока он не задевает жизненных интересов хищника. Тогда и последний тоже перенимает стратегию жертвы и следует за ней в ее размерный класс. Надо сказать, что в природе стратегия эта практически всегда отыгрывается в сторону увеличения размеров в первую очередь. И только во вторую — в сторону уменьшения.
Вот и в карбоне случилось то же самое. Первые насекомые, скорее всего, питались самым вкусным — семязачатками споровых (пищеварительные тракты ископаемых насекомых набиты пыльцой, а около трех четвертей всех находимых семезачатков кордаитов и семенных папоротников оказываются повреждены. Основными потребителями, скорее всего, были диктионевриды — интересные насекомые, обладавшие ротовым аппаратом колющего типа, а размах их крыльев достигал 45 сантиметров. А ими питались меганевры — древние стрекозы. Кстати, замечу, что личинки тех древних стрекоз обитали не в воде, а прямо на земле, в опаде и тоже были хищниками (насекомые изначально вообще развивались строго на суше).
В результате всех этих сложных взаимоотношений размеры насекомых росли и достигли известных нам величин. Но мы же помним о фундаментальном ограничении, которое накладывается на размер насекомых? А как его можно обойти? Есть только один способ — найти условия с высоким содержанием кислорода в атмосфере... Приехали!
А как же влажные теплые леса, избыток углекислого газа... прочая романтика карбона? Вот поэтому-то учебники биологии и учебные материалы по биологии нужно менять своевременно, а иначе же до сих пор на огромных картинах в школах красуются темные леса с богатым подлеском среди похожих на реки водоемов, в которых уже копошатся амфибии едва ли не современного типа, а в воздухе парят стрекозы размером с голубя.
На самом же деле сейчас большинство палеонтологов считает, что дело было так: в тропических лесах установился крайне своеобразный режим. Подрост выпадал не постепенно, как это происходит сейчас, а массово. То есть, все это походило на лесовал, а мощные селевые потоки с завидной регулярностью накрывали выпавший лес слоем осадков. Вот и получалось, что огромное количество органического вещества оставалось неиспользованным и погребалось на многие миллионы лет, а потом преобразовывалось в известные нам залежи каменных углей. А чем грозит массовое изъятие органики из круговоротов? Верно, увеличением количества органического углерода, потерянного для экосистем. А коли так, то на окисление этого углерода не был затрачен кислород, который оставался свободным в атмосфере. И кислорода было настолько много, что его парциальное давление превышало современное. Это обстоятельство и позволило насекомым довести свои размеры едва ли не до физического предела.
Не отсутствие конкурентов в виде других летающих организмов, не обилие пищи позволило появиться меганевре — самой крупной стрекозе и самому крупному насекомому вообще. Ведь до первых летающих ящеров оставалось еще сто миллионов лет, а питаться можно было и мелкими насекомыми. Высокое содержание кислорода в атмосфере и экстенсивная стратегия жертв сделали свое дело.
Вот так очень элегантно душный и затхлый каменноугольный период с настоящими лесами из хвощей сменился небывалой экзотикой, картину которой я еще дополню в следующих постах, уж крайне интересно меняется взгляд на историю Земли в наше время. И вы еще узнаете немало интересного и совершенно необычного, о чем навсегда умолчит школьный учебник.
epoxyde: (Default)
Иногда хочется, чтобы в этом мире нашлось место магам и колдунам, ведьмам, оборотням, призракам... в конце концов, драконам, чтобы ожили все городские легенды. Призрачные поезда, корабли, самолеты. Чтобы по темным переулкам бродили души невинно убиенных. Чтобы в горах бродил черный альпинист, среди казарм - черный дембель, а среди болот и лесов - черный геоботаник. Вот о нем сейчас вам и расскажу. Эта легенда родилась давным давно и, говорят, не легенда это вовсе, а чистая правда.
Было это в те далёкие времена, когда леса еще не были вырублены, СтудентЪ слушался Преподавателя, а ПреподавателЪ, переспав со студенткой, женился на ней. Давно это было, одним словом.
Поехала как-то раз группа студентов и ПреподавателЪ на Полевую Практику по ботанике с основами фитоценологии и геоботаники. Место практики было дальнее, дремучее и тихое. Группа была веселая и дружная, а ПреподавателЪ был молодой, строгий и холостой. Была в той группе пара - СтудентЪ и Студентка-Девачка. Паренек и Девачка были молодые, красивые и любили друг друга, вот только не было у них ничего, ну сами знаете чего. Пока не было, но подумывали они сделать это на природе, а не в общежитии. На беду люто понравилась Студентка-Девачка Преподавателю и задумал он недоброе - Студента извести и зачморить, Студентку сделать не-Девачкой, а своей женой. Ходил он, ходил, и нашел, чем Паренька силы лишить, от Девачки отвадить.
Дал он группе задание страшной силы, академическое задание дал, одним словом - проложить полный геоботанический профилЪ на 10100 метровЪ по всем канонам. А каноны те злые, страшные - через каждые сто метровЪ надо кластЬ пробную геоботаническую площадку 20х20 метров и описывать ВсЁ растущее на ней, от травинок разных до деревьев и сушин гнилых. Много работы, спины не разогнуть, а сколько писать и определять - даже представить невозможно! Словом так сделал, чтоб группа торчала в лесу дремучем с утра до вечера позднего. Однако одного человека он с собой в лагере оставлял на обработку бланков. Ну вы сами понимаете кого. Хитрый, зараза, этот ПреподЪ, знает как Девачку окрутитЬ и на спальник завалитЪ.
Пареньку же он особое задание дал, такое, чтоб силы его подточить - копать на каждой ПГП по полному почвенному разрезу. Ну кто этого разреза не копал, тот жизни не видел! Это такая яма, вроде могилы - до двух метров глубиной, по ней почвы и материнскую породу описывают. И вышло Студенту копать 101 яму тупой лопатой, так как напильник ПреподЪ выбросил, скотина такая!
Копает Паренек день за днем эти ямы, силы его тают не по дням, а по часам, комары и гнус его едят поедом, клещи на нем гроздьями висят, кровь молодую пьют-сосут взахлёбЪ. Совсем плохой стал, до того плохой, что другие студентки ему еду в котелке носят - нет у него мочи назад в лагерь возвращаться, прямо там у ям разведет костерок и ночует в тоске и полудреме.
Ну а тем временем ПреподЪ сделал свое дело похотливое и надругался над Девачкой. Потом еще раз надругался, потом еще и еще и еще, а потом эту стерву молодую взЪярило и она сама на него полезла, забыла про своего ухажора. Словом пустились они во все тяжкие похотЪ скотскую удовлетворять во всех мыслимых и немыслимых настройках и извращенных конфигурациях, даже от студенток-Девачек не скрываясь.
Терпели студентки-Девачки этот сексуальный беспредел, терпели, да не выдержали - сказали Пареньку весть плохую. Что там было в лесу - ни словом сказать, ни пером описать. Озверел СтудентЪ, лопатой тупой пеньки кромсал, деревья тонкие рубил так, что щепа летела. Потом упал на землю и забился, как раненый ежик. День бился, всю траву до корней изгрыз-выцарапал, да делать нечего - знать судьба такая. Встал, нашел место под новую ПГП и начал копать 101 почвенную яму. Копал-копал, рыл всю ночь, глубокая яма вышла, как колодец, а под утро осели стенки и похоронили под собой безумного Паренька.
Долго искали его тело милиция и студенты, и яму ту экскаватором разрыли, да ничего не нашли, а потом и дело замяли по-тихому. Кому в то время скандалов хотелось? ПреподЪ в тот же год женился на Студентке-не-Девачке и дали им от университета новую квартиру, чтоб они могли и дальше всяко-разно извращаться по науке и без.
Однако на следующий год поехал ПреподЪ в другое место с новыми студентами. Поехал да и пропал, да не просто пропал, а сгинул на время. Студенты кинулися искать его по лесам дремучим и наткнулись на странное место - трава да дерн сняты аккуратно, яма, как могила, мелкой землей засыпана, но только вровень, а из центра ямы торчит лопата штыком вверх и черенок в почву уходит. Испугались того подозрительного места и власти местные вызвали.
Приехали милиционеры и откопали ПреподА мертвого, вверх ногами зарытого в полный рост. Голова его была лопатой отрублена и на дно ямы брошена, а лопата потому вертикально стояла, что в зад черенком была засована. На лбу у головы кислотой, которой известь в почве определяют, надпись красовалась - «Это тебе, урод, за то, что не мог поговорить со мной по человечески, а заставил ямы копать. Или я не ПаренЬ был - не понимаю, что такое красивая Девачка?».
Вот с тех пор и не копают на полевой практике по ботанике больше трех почвенных разрезов за весь сезон по одной яме на бригаду. А еще говорят, что временами появляется в тех местах, где практика идет, Чёрный ГеоботаникЪ™ - весь в глине, одежда в клочья порвана, с окровавленной лопатой в одной руке и бутылкой кислоты в другой, лицо опухшее от комаров, клещи гроздьями на ушах полусгнивших висят и в гнойном мясе черви шевелятся. Это он ПреподовЪ проверяет, чтоб студентов не мучили зряшной работой, а на Девачек ему наплеватЬ...
Это канонический текст, а потому в нем сохранена каноническая же орфография. Черного Геоботаника встречали в Шалго-Бодуновском лесу и в заказнике «Унженский лес». Может быть, кому-то посчастливится увидеть его еще раз.
Служба поиска Черного Геоботаника™
epoxyde: (Default)
Оцифровки с винила обладают одной приятной чертой, присущей только им — легким пощелкиванием на фоне, таким мягким размеренным шумом. Это пощелкивание придает виниловым записям особый шарм, который вряд ли поймут те, кто уже вырос на заезженных магнитных пленках с их «неповторимым» гудением и шипением или на цифре, которой проблемы такого плана неведомы вовсе. А у нас стояла огромная «Rigonda», появившаяся не весть откуда. На ней и крутили винилы фирмы «Мелодия». Других студий звукозаписи такого масштаба и не было. У нас было много пластинок, были песни (Пугачева ранняя  была), сказки, рассказы и вообще много всякого. Были и знаменитые «синие мягкие», которые рассылались вместе с какими-то журналами. Отлично помню, как мне перед дневным сном обязательно ставили какую-нибудь пластику (особенно с песнями тогдашних ВИА и непременно, почти каждый раз — «Клен»)
И вот этот треск работал, как хорошее снотворное. Впрочем, он и сейчас так работает, только вот куда-то пропали все винилы и хорошую крутилку для них надо еще поискать. Потому в данный момент довольствуюсь оцифровками, которые, к счастью, сохранили шарм оригинальных записей.
А у вас есть подобные воспоминания?
epoxyde: (Default)

Даже эту корзинку с фруктами пришлось ждать дольше, чем иномарку. Что ж, АвтоВАЗ недвусмысленно намекнул.
epoxyde: (Default)


Крепко заваренный чай мутнеет потому, что в процессе заваривания в горячую воду переходят танины. Они достаточно хорошо растворимы в кипятке, но плохо - в холодной воде. Когда насыщенная заварка остывает, танины выпадают в виде взвеси, которая и делает чай белесым и мутным. Танины оказывают вяжущее действие и с ними во многом связан специфический вкус чая и его свойства. Достаточно долить в чашку горячей воды, как чай снова станет прозрачным.
epoxyde: (Default)


В чашке заварка хорошего такого, почти элитного, листового чая. Что с ней случилось? Ответ завтра вечером. Комменты скринятся.

Profile

epoxyde: (Default)
epoxyde

February 2017

S M T W T F S
   1234
5 67891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 03:46 am
Powered by Dreamwidth Studios