![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Охота на ничего...
Косматая луна опять проползла совсем рядом. Я схватил ее за волосинку, одну единственную из всей пышной копны. А луна очень боялась потерять даже один волосок. Ведь он был ей дорог, она берегла и ухаживала за ним. Ведь только она, а никто другой, вырастила этот волосок. Поэтому луна послушно потащилась за мной. Я вывернул лампочку, обмотал вокруг нее волосинку и подвесил на крючке над дверью. Пока луна не скроется, в норе будет светло.
Стол я сегодня ломал уже в третий раз. Уже в третий раз я отрывал ему ножки и прятал столешницу. Но, похоже, сегодня меня слушается только луна. Как бы хорошо было найти у стола что-то, дорогое ему, чтобы спрятать это и заставить его подчиняться мне полностью. А луна уже начала отращивать волосинку, стараясь отползти подальше от моей лачуги, стены которой расшатывались, когда ветер бился о них. Ведь не так давно я затащил к себе в лачугу ветер. Теперь снаружи его не было. Но и в лачуге найти я его не мог. Искал и под ненавистным столом, и под кроватью. В принципе, больше искать было не где. Но в огромном пространстве внутри лачуги ветер мог просто притаиться где-то на потолке, до которого я доставал только в те дни, когда на крышу насыпалось много звезд. Тогда крыша немного прогибалась. Обычно звезды сыпались в лачугу через щели в крыше. Потом звезды приходилось выметать наружу, чтобы не мешали спать. Днем и без того очень светло. Но меня это злило. Почему звезды падают в мой дом? Почему они не застревают в ветвях эсторагуса, которые уже много лет активно вгрызаются в землю под моим домом.
Эсторагус появился около моей лачуги очень давно. Так давно, что этого не помнили даже камни, которые почему-то считали землю под моим домом и около него своей. Из-за этого мы часто спорили, а я даже несколько раз, разозлившись, кидал их как можно дальше, так далеко, что иногда разбивал облака. И каждый раз днем позже я шел и собирал облака заново, потом отпускал их, чтобы они дальше текли блестящей речкой. Камни же каждый раз возвращались обратно и устраивали галдеж у лачуги. Некоторые бились о землю и даже закапывались в нее. А сегодня ночью начинался сезон дождя. Капли опять начали колоть пятки, протыкая половицы. Пробравшись внутрь лачуги, капли осматривались, выскакивали внутрь, некоторое время метались от стены к стене, а потом, протиснувшись в щели потолка, улетали прочь. Звезды, упавшие на крышу, долго спорили с каплями дождя, кому из них в первую очередь проскочить между досками. Иногда этот спор из тихого шепота перерастал в в гам. Звезды бились об крышу, доказывая свое первенство в этом нелегком состязании. Капли дождя, наоборот, спокойно и незаметно просачивались, обтекая деревянные перекрытия. Этот спор мог продолжаться часами, а после этого мне вновь приходилось выходить на улицу за ветками эсторагуса, чтобы сделать из них новый веник.
Звезды были нагловатыми в этом году и с криками и хохотом облепляли прутья веника, листья и почки и никак не желали стряхиваться, как бы сильно я не тряс веник. Более того, если я тряс его слишком сильно, звезды забирались по венику до самых моих рук и больно жглись. Приходилось выбрасывать веник после каждой приборки. Эсторагус у моей лачуги уже порядком устал от такого активного обдирания и потому, завидев меня, высоко поднимал молодые, еще не закопавшиеся в землю ветви. Мне приходилось собирать опавшие сухие сучья, которых, благо, было в изобилии. Иногда я подбирал и оторванные свежие ветви, за что эсторагус щедро одаривал меня хлесткими ударами своих гибких веток по спине. Я ворчал на него, иногда ругался, но проще было, пригнувшись к самой земле, уползти, набрав охапку сучьев. Эсторагус не любил землю, в которой рос. А еще больше он не любил камни, которые опять же считали, что он занимает их землю. Как только ветви эсторагуса касались земли, хитрые камни с воплями прыгали на широкие листья, прижимая их к черной сырой земле. Правда, эсторагус сбрасывал их, мощно поднимая ветви вверх. Камни обижались, начинали дружно галдеть и закапываться в землю.
Вот и в этот раз, чтобы вымести надоевшие порядком звезды из норы, мне пришлось выйти за ветками. Сухая земля кололась. Из нее повсюду выскакивали капли дождя. Некоторые из них кололись особенно сильно, когда на них наступали мои ступни. Впрочем, это было редкостью. Ведь каждая капля прекрасно знала, что цель ее долгого пути — небо и облака. Они должны во что бы то ни стало добраться туда, чтобы потом, может быть спустя многие дни, сыпать обратно горячими звездами. Сейчас было самое время взять миску и идти трясти облака, которые жадно глотали капли. Можно было набрать целую миску чистейшего дождя и спрятать ее в лачуге, чтобы потом, когда небо и воздух высохнут, пить маленькими глотками эту запасенную влагу. Но в настоящее время меня больше волновали ветки эсторагуса.
В этот раз я заметил, что камни ползут в своем ежедневном движении не от луны, как они это делали раньше, с дикими визгами прыгая на ее лучи, а за ней, немного позади волосинок, касавшихся земли. Сегодня они не беспокоили эсторагус и на меня не обращали никакого внимания. Они ползли молча, не толкаясь. Если волосок луны цеплялся за что-то, камни собирались вокруг него и долго не двигались. Не двигались до тех пор, пока волосок не отцеплялся, и луна не утаскивала его за собой. Камни тут же срывались с мест и устремлялись дальше. Я долго наблюдал за этой процессией, не в силах понять ее причин. Мое отрешенное созерцание могло бы длиться бесконечно, ну или до тех пор, пока луна совсем не скроется за облаками. Но тут меня огрел по голове эсторагус, который уже ждал от меня подвоха и предусмотрительно поднял молодые ветви вверх. В этот же момент волосок луны, который я поймал, оборвался, издав протяжный высокий звон. Этого неожиданного звука испугались камни. Дружно гикнув, они закопались в землю. Этого звука испугался эсторагус. Его ветви взмыли вверх и застыли. Этого звука испугались облака. Облака остановились и немедленно выбросили всю воду, которую так долго копили, даже не успев превратить капли в звезды. Сама луна остановилась. Она долго не двигалась с места, играя многоцветием. Ей было больно, ведь волосок, который она надеялась сохранить, оборвался. Теперь луна будет терять свет постоянно. Может быть в конце концов она потеряет его весь и погаснет.
Я не знаю, как долго продожалась всеобщая панихида по оборвавшемуся волоску, ибо меня в тот момент больше беспокоило то, что в лачуге опять будет темно, что опять придется ловить звезды в банки, чтобы они хоть как-нибудь освещали хотя бы стену у кровати. А ловить звезды — это очень больно. Через какое-то время я стряхнул с себя оцепенение и поспешил набрать сухих веток эсторагуса, пока тот не обратил на меня внимания. Уже стоя поодаль от эсторагуса с охапкой веток, я видел, как он разочаровано опустил к земле ветви, забыв про свою неприязнь к этой сухой рыхлой субстанции, в толще которой, однако, он и расцветал во всем своем великолепии. Камни, ворочаясь, выползли обратно, осмотрелись, нашли в небе луну, нашли на земле ее волосинки и снова обступили их. Сама же луна прекратила безумство красок и снова поползла прочь. Теперь она двигалась быстрее, стараясь уйти от ненавистного ей места. Камни тотчас тронулись за ней. Я стал возвращаться обратно к лачуге, по пути мастеря веник из веток. Сейчас опять нужно будет выметать звезды.
У самого порога я обернулся и посмотрел на то место неба, где медленно ползла луна. Пожелав ей удачи, я переступил через порог. Звезды в этот раз не встретили меня гамом. Они молча жались по углам, а при виде нового веника сбились в кучки и прекратили тихое бормотание. Они даже не светили так ярко, как обычно. А когда я прикоснулся рукой к ним, то не почувствовал обычного жара. Когда же я занес над звездами веник, они не стали прыгать на него, а еще плотнее прижались друг к другу. Тогда я отложил веник и пошел искать банки. Звезды по углам лачуги наблюдали за мной. Банки скрывались в одном из углов. Некоторое время назад я вытряхнул из них все звезды и плотно закрутил крышки. Теперь их пришлось откручивать обратно, что было нелегко. Я положил открытые банки на пол и продолжил открывать следующие. Закончив, я собирался отнести банки к углам, но к своему удивлению обнаружил, что те, что я положил раньше, были уже забиты звездами почти полностью. Они сами ползли к банкам, забирались в них и обратно выползать явно не желали. Так я стал обладателем полных банок со звездами. Теперь в лачуге было достаточно светло в тех местах, где стояли банки. Я регулярно открывал банки и оставлял их открытыми, чтобы звезды могли уйти, но они продолжали толпиться в банках, явно не желая покидать их. Некоторое время спустя я уже перестал закрывать банки совсем. Звезды внутри расползлись по стенкам и сидели тихо, лишь иногда устраивая между собой перешептывания. Еще некоторое время спустя меня вдруг осенило, что новые звезды больше не валятся с потолка, а капли воды больше не бьются в половицы. Я не слышал и ветра, который жил своей жизнь в каком-то из углов. И даже луна больше не проползала мимо.
Мне стало не по себе. Я вышел из лачуги и огляделся. Камней, ставших такими привычными и даже необходимыми, больше не было. Остались только борозды в земле. Эсторагус выглядел странно. На его молодых ветвях больше не было пышного султана острых, твердых темно-холодных листьев. Да и сам эсторагус теперь стал меньше и почти весь втянулся в землю. А небо было пустым и бесцветным. Облака тоже пропали. Теперь, если бы я попытался разбить его, у меня в руках оказались бы куски абсолютно прозрачного материала, в которых не было бы и намека на облака, которые я еще недавно бережно собирал из осколков. Теперь я был совершенно один и мог часами разглядывать борозды в земле, съежившийся эсторагус и звезды в банках, которые каким-то образом научились шептаться с ветром. Ветер же иногда выползал из своего угла и подолгу о чем-то разговаривал со звездами в банках.
Долгое время я выходил из лачуги, обходил землю вокруг нее, смотрел в пустое небо, на эсторагус и снова на звезды в банках. В какой-то момент я наконец выкатил повозку из самого дальнего угла лачуги и начал складывать в нее свои пожитки. Банки со звездами, кровать, стол, у которого предусмотрительно открутил ножки, новенький веник, несколько десятков найденных все-таки мною листьев эсторагуса. Нашлась еще плошка капель, когда-то давно отжатых из облаков. Теперь у меня будет влага. Еще я попросил звезды сообщить ветру, что он может покинуть лачугу, что я его отпускаю. Звезды опять долго шептались с ветром, который в конце их разговора с шелестом выскочил наружу и унесся куда-то.
Наконец я разобрал саму лачугу и сложил доски в повозку. Получилось немного. Некоторое время постояв у эсторагуса, который уже почти закопался в землю, я отправился в ту сторону, куда уползла луна, катя за собой повозку, а борозды служили мне указателями. Я отправился ту сторону, где камни не разбивали небо, как бы далеко я их не кидал.
Продолжение будет.
Стол я сегодня ломал уже в третий раз. Уже в третий раз я отрывал ему ножки и прятал столешницу. Но, похоже, сегодня меня слушается только луна. Как бы хорошо было найти у стола что-то, дорогое ему, чтобы спрятать это и заставить его подчиняться мне полностью. А луна уже начала отращивать волосинку, стараясь отползти подальше от моей лачуги, стены которой расшатывались, когда ветер бился о них. Ведь не так давно я затащил к себе в лачугу ветер. Теперь снаружи его не было. Но и в лачуге найти я его не мог. Искал и под ненавистным столом, и под кроватью. В принципе, больше искать было не где. Но в огромном пространстве внутри лачуги ветер мог просто притаиться где-то на потолке, до которого я доставал только в те дни, когда на крышу насыпалось много звезд. Тогда крыша немного прогибалась. Обычно звезды сыпались в лачугу через щели в крыше. Потом звезды приходилось выметать наружу, чтобы не мешали спать. Днем и без того очень светло. Но меня это злило. Почему звезды падают в мой дом? Почему они не застревают в ветвях эсторагуса, которые уже много лет активно вгрызаются в землю под моим домом.
Эсторагус появился около моей лачуги очень давно. Так давно, что этого не помнили даже камни, которые почему-то считали землю под моим домом и около него своей. Из-за этого мы часто спорили, а я даже несколько раз, разозлившись, кидал их как можно дальше, так далеко, что иногда разбивал облака. И каждый раз днем позже я шел и собирал облака заново, потом отпускал их, чтобы они дальше текли блестящей речкой. Камни же каждый раз возвращались обратно и устраивали галдеж у лачуги. Некоторые бились о землю и даже закапывались в нее. А сегодня ночью начинался сезон дождя. Капли опять начали колоть пятки, протыкая половицы. Пробравшись внутрь лачуги, капли осматривались, выскакивали внутрь, некоторое время метались от стены к стене, а потом, протиснувшись в щели потолка, улетали прочь. Звезды, упавшие на крышу, долго спорили с каплями дождя, кому из них в первую очередь проскочить между досками. Иногда этот спор из тихого шепота перерастал в в гам. Звезды бились об крышу, доказывая свое первенство в этом нелегком состязании. Капли дождя, наоборот, спокойно и незаметно просачивались, обтекая деревянные перекрытия. Этот спор мог продолжаться часами, а после этого мне вновь приходилось выходить на улицу за ветками эсторагуса, чтобы сделать из них новый веник.
Звезды были нагловатыми в этом году и с криками и хохотом облепляли прутья веника, листья и почки и никак не желали стряхиваться, как бы сильно я не тряс веник. Более того, если я тряс его слишком сильно, звезды забирались по венику до самых моих рук и больно жглись. Приходилось выбрасывать веник после каждой приборки. Эсторагус у моей лачуги уже порядком устал от такого активного обдирания и потому, завидев меня, высоко поднимал молодые, еще не закопавшиеся в землю ветви. Мне приходилось собирать опавшие сухие сучья, которых, благо, было в изобилии. Иногда я подбирал и оторванные свежие ветви, за что эсторагус щедро одаривал меня хлесткими ударами своих гибких веток по спине. Я ворчал на него, иногда ругался, но проще было, пригнувшись к самой земле, уползти, набрав охапку сучьев. Эсторагус не любил землю, в которой рос. А еще больше он не любил камни, которые опять же считали, что он занимает их землю. Как только ветви эсторагуса касались земли, хитрые камни с воплями прыгали на широкие листья, прижимая их к черной сырой земле. Правда, эсторагус сбрасывал их, мощно поднимая ветви вверх. Камни обижались, начинали дружно галдеть и закапываться в землю.
Вот и в этот раз, чтобы вымести надоевшие порядком звезды из норы, мне пришлось выйти за ветками. Сухая земля кололась. Из нее повсюду выскакивали капли дождя. Некоторые из них кололись особенно сильно, когда на них наступали мои ступни. Впрочем, это было редкостью. Ведь каждая капля прекрасно знала, что цель ее долгого пути — небо и облака. Они должны во что бы то ни стало добраться туда, чтобы потом, может быть спустя многие дни, сыпать обратно горячими звездами. Сейчас было самое время взять миску и идти трясти облака, которые жадно глотали капли. Можно было набрать целую миску чистейшего дождя и спрятать ее в лачуге, чтобы потом, когда небо и воздух высохнут, пить маленькими глотками эту запасенную влагу. Но в настоящее время меня больше волновали ветки эсторагуса.
В этот раз я заметил, что камни ползут в своем ежедневном движении не от луны, как они это делали раньше, с дикими визгами прыгая на ее лучи, а за ней, немного позади волосинок, касавшихся земли. Сегодня они не беспокоили эсторагус и на меня не обращали никакого внимания. Они ползли молча, не толкаясь. Если волосок луны цеплялся за что-то, камни собирались вокруг него и долго не двигались. Не двигались до тех пор, пока волосок не отцеплялся, и луна не утаскивала его за собой. Камни тут же срывались с мест и устремлялись дальше. Я долго наблюдал за этой процессией, не в силах понять ее причин. Мое отрешенное созерцание могло бы длиться бесконечно, ну или до тех пор, пока луна совсем не скроется за облаками. Но тут меня огрел по голове эсторагус, который уже ждал от меня подвоха и предусмотрительно поднял молодые ветви вверх. В этот же момент волосок луны, который я поймал, оборвался, издав протяжный высокий звон. Этого неожиданного звука испугались камни. Дружно гикнув, они закопались в землю. Этого звука испугался эсторагус. Его ветви взмыли вверх и застыли. Этого звука испугались облака. Облака остановились и немедленно выбросили всю воду, которую так долго копили, даже не успев превратить капли в звезды. Сама луна остановилась. Она долго не двигалась с места, играя многоцветием. Ей было больно, ведь волосок, который она надеялась сохранить, оборвался. Теперь луна будет терять свет постоянно. Может быть в конце концов она потеряет его весь и погаснет.
Я не знаю, как долго продожалась всеобщая панихида по оборвавшемуся волоску, ибо меня в тот момент больше беспокоило то, что в лачуге опять будет темно, что опять придется ловить звезды в банки, чтобы они хоть как-нибудь освещали хотя бы стену у кровати. А ловить звезды — это очень больно. Через какое-то время я стряхнул с себя оцепенение и поспешил набрать сухих веток эсторагуса, пока тот не обратил на меня внимания. Уже стоя поодаль от эсторагуса с охапкой веток, я видел, как он разочаровано опустил к земле ветви, забыв про свою неприязнь к этой сухой рыхлой субстанции, в толще которой, однако, он и расцветал во всем своем великолепии. Камни, ворочаясь, выползли обратно, осмотрелись, нашли в небе луну, нашли на земле ее волосинки и снова обступили их. Сама же луна прекратила безумство красок и снова поползла прочь. Теперь она двигалась быстрее, стараясь уйти от ненавистного ей места. Камни тотчас тронулись за ней. Я стал возвращаться обратно к лачуге, по пути мастеря веник из веток. Сейчас опять нужно будет выметать звезды.
У самого порога я обернулся и посмотрел на то место неба, где медленно ползла луна. Пожелав ей удачи, я переступил через порог. Звезды в этот раз не встретили меня гамом. Они молча жались по углам, а при виде нового веника сбились в кучки и прекратили тихое бормотание. Они даже не светили так ярко, как обычно. А когда я прикоснулся рукой к ним, то не почувствовал обычного жара. Когда же я занес над звездами веник, они не стали прыгать на него, а еще плотнее прижались друг к другу. Тогда я отложил веник и пошел искать банки. Звезды по углам лачуги наблюдали за мной. Банки скрывались в одном из углов. Некоторое время назад я вытряхнул из них все звезды и плотно закрутил крышки. Теперь их пришлось откручивать обратно, что было нелегко. Я положил открытые банки на пол и продолжил открывать следующие. Закончив, я собирался отнести банки к углам, но к своему удивлению обнаружил, что те, что я положил раньше, были уже забиты звездами почти полностью. Они сами ползли к банкам, забирались в них и обратно выползать явно не желали. Так я стал обладателем полных банок со звездами. Теперь в лачуге было достаточно светло в тех местах, где стояли банки. Я регулярно открывал банки и оставлял их открытыми, чтобы звезды могли уйти, но они продолжали толпиться в банках, явно не желая покидать их. Некоторое время спустя я уже перестал закрывать банки совсем. Звезды внутри расползлись по стенкам и сидели тихо, лишь иногда устраивая между собой перешептывания. Еще некоторое время спустя меня вдруг осенило, что новые звезды больше не валятся с потолка, а капли воды больше не бьются в половицы. Я не слышал и ветра, который жил своей жизнь в каком-то из углов. И даже луна больше не проползала мимо.
Мне стало не по себе. Я вышел из лачуги и огляделся. Камней, ставших такими привычными и даже необходимыми, больше не было. Остались только борозды в земле. Эсторагус выглядел странно. На его молодых ветвях больше не было пышного султана острых, твердых темно-холодных листьев. Да и сам эсторагус теперь стал меньше и почти весь втянулся в землю. А небо было пустым и бесцветным. Облака тоже пропали. Теперь, если бы я попытался разбить его, у меня в руках оказались бы куски абсолютно прозрачного материала, в которых не было бы и намека на облака, которые я еще недавно бережно собирал из осколков. Теперь я был совершенно один и мог часами разглядывать борозды в земле, съежившийся эсторагус и звезды в банках, которые каким-то образом научились шептаться с ветром. Ветер же иногда выползал из своего угла и подолгу о чем-то разговаривал со звездами в банках.
Долгое время я выходил из лачуги, обходил землю вокруг нее, смотрел в пустое небо, на эсторагус и снова на звезды в банках. В какой-то момент я наконец выкатил повозку из самого дальнего угла лачуги и начал складывать в нее свои пожитки. Банки со звездами, кровать, стол, у которого предусмотрительно открутил ножки, новенький веник, несколько десятков найденных все-таки мною листьев эсторагуса. Нашлась еще плошка капель, когда-то давно отжатых из облаков. Теперь у меня будет влага. Еще я попросил звезды сообщить ветру, что он может покинуть лачугу, что я его отпускаю. Звезды опять долго шептались с ветром, который в конце их разговора с шелестом выскочил наружу и унесся куда-то.
Наконец я разобрал саму лачугу и сложил доски в повозку. Получилось немного. Некоторое время постояв у эсторагуса, который уже почти закопался в землю, я отправился в ту сторону, куда уползла луна, катя за собой повозку, а борозды служили мне указателями. Я отправился ту сторону, где камни не разбивали небо, как бы далеко я их не кидал.
Продолжение будет.